Вероника
Нет, я вас не боюсь…
Калабрита
Что ж вас бояться,Синьор?
Нино
Ах! ангел благодатный! Нет ни слов,Ни выражений – рассказать вам все, что здесь таится,Что бурным морем мне колеблет грудь…Ах! Вероника!
Вероника
Нино!
Нино
«Нино!..» повтори еще,Скажи еще мое мне имя, Вероника!Мне кажется, что речь твоя, что голос твой,Как пламень, очищают это имя,Презренное, грехом униженное имя…
Вероника
Нино!
Нино
О, дайте мне слова – о, дайте речи мне,Которыми умел бы я сказатьВсе, что внушил мне взор ее небесный!Было время то, когда я, чист душою,Любил людей, как братьев, – им добра желал,Для них всем жертвовал – как платы,Их требовал любви, и – страшно заплатилиОни обманом, ненавистью мне!Прости мне, Вероника, – я возненавидел их[3],Мне сладко было унижать их – да, смеятьсяНад их расчетами, страстями,Игрушками их честолюбия слепого,Корыстными восторгами любви,И позолоченной их дружбой – презирал я их,И в целом мире я не находилТакого сердца, с кем хотел бы поделиться,Такой руки, которую хотел бы,Как руку брата, к сердцу прижимать —Я вырос сиротой!
Вероника
И я.
Нино
Ни братьев не знавал я, ни сестры…Мрачной бездной мне казался мир —Я осветить его хотел страстей пожаром —И в нем моя сгорела вера в сердце!
Вероника
Нет! ты остался чист душою, Нино!Ах, я не полюбила бы тебя…
Нино
Ты любишьМеня! Святые ангелы! внимайте! Вероника!Позволь мне плакать пред тобою,Как плакал праотец, изгнанник рая!Но я – я не люблю тебя – нет! это словоВыдумано человеком – потемнено оно…Скажи мне, как у вас на небе говорят?Да там не говорят!Я в первый раз постигнулВесь этот рай души, все чувство неба на земле,Когда тебя узнал – жить тобою начал, Вероника!Мир божий просветлел моим очам…Скажи мне, Вероника, говори:Чего ты хочешь – жизни, смерти?Ты видела, как смело я сказалПрезренным людям этим – я сказал им,Что ты моя, моею быть должна…Они меня отвергли с посмеяньем!Они осмелились меня отвергнуть,Располагать тобой они дерзают!Вероника! знаешь ли, кто твой жених?Уродливый старик, миланский герцог —Чудовище, поставившее властьНа трупах, на потоках крови —Тебя ему передадут рабыней,Как куплю, совершат союз сердец!
Вероника
Нино! спаси меня!Ни людей, ни света я не знаю,Но тебя я знаю так давно!Когда услышала я голос твой —Он был родной, знакомый сердцу моему;Когда я встретила твой взор горящий —Он был звездою счастья моего!Ты мне родной, ты брат мне…
Нино
Твой супруг!Нас сочетали тайные судьбы —Не разорвать союз наш человеку!
Вероника
В чудных сердца сновиденьяхТвой видала образ я;Грусть, тоска меня терзала,Ныло сердце, грудь теснилась —И как весело мне стало,Как мне радостно, легко,С той поры, когда я, Нино,Средь толпы людей мне чуждыхРаспознала образ твой!
Нино
Вероника! пусть другим богатство, слава,Мне одну тебя; одну мне Веронику…Убежим – нас ждет святой алтарь!Удалимся далеко – в пустыни,Убежим на дикий берег моря —Дальше, дальше от людей мы убежим!Душно, тяжко здесь – легко, свободно там.Там одни, одни мы будем,Там весь мир мы позабудем —Жизнь мгновеньем промелькнет…
Вероника
А за гробом, Нино, Нино!Вечность там любви святой!..
Нино
Без веры нет любви —Ты веришь ли мне, Вероника,Если я тебе не буду клясться?Клятва – преступленья тень…Будь моею, ангел, будь моею!..
Вероника (в его объятиях)
Я твоя!
Нино
Вероника! зачем не умрем мы с тобою в это блаженное мгновение – я боюсь – оно пролетит…
Ни одного поэтического стиха, ни одного поэтического слова! Фраза на фразе! Это ли сцена любви, где все должно быть проникнуто чувством, душою, жаром! И какой конфектный взгляд на любовь! Во всем этом нет ни тени даже того, что мы назвали красноречием в поэзии и что так часто и с такою силою кипит в самых детских произведениях Шиллера, даже в «Фиеско», самой плохой из его драм. Сцена любви! Да знаете ли вы, что такое должна быть сцена любви? Все, что ни говорит Нино Веронике и она ему, все это произвольно, потому что все это может быть изменено и переменено, как вам угодно и сколько вам угодно. И потому-то они, сами чувствуя затруднительность своего положения, прибегают к благодетельному в таких случаях междометию «ах» и к восклицательному повторению своих имен «Нино!», «Вероника!» Прочтите сцену свидания (тоже в саду) Ромео с Юлиею: есть ли там хоть одно лишнее или незначащее слово, не обрисовывает ли там каждая фраза, каждое слово и характера, и положения, и чувства того, из чьих уст выходит! Вы скажете – что за сравнение: то Шекспир, а то Полевой! Очень хорошо: перечтите все, что говорит черкешенка Пушкина пленнику, Зарема Марии, Алеко Земфире, Мария Мазепе, что пишет Татьяна Онегину, и что писал Онегин Татьяне, и что говорила она ему: вот язык любви, бесконечно глубокий, бесконечно разнообразный, как разнообразны люди, которые говорят им. Вы опять скажете, – что за сравнение: то Пушкин, а то Полевой! Но с кем же сравнивать? Неужели же с Сумароковым?
И как жалко было видеть Мочалова в этой роли! Он сделал все, больше, нежели можно было сделать, – и все-таки пьеса усыпила публику. Когда Нино находит Веронику убитою, он вышел из хижины с лицом мертвеца, бледный и синий, он был ужасен; но тут он действовал один, без участия автора; он стал говорить – и автор беспрестанно мешал ему, беспрестанно вязал его, заставляя говорить фразы. Но в этой сцене есть два удачные стиха, которые не испортили бы никакой и ничьей сцены – это когда Нино встречает Уголино:
Добро пожаловать – я гостю рад —Хозяйки нет – что делать? – я не виноват!
И теперь еще раздаются в слухе нашем эти два стиха, которые прорыдал бледный, посинелый человек…{9}
В сцене, где Нино засыпает и видит во сне Веронику, которая на облаке поет ему прозаическими стихами о загробной жизни, жалко было смотреть и на Мочалова и на драму… Но когда особенно жалко было смотреть на Мочалова, так это в VIII сцене последнего акта: тут он является оратором, проповедником и с необыкновенным успехом наводит на зрителей сладостную дремоту…
И что ж, спросят нас, неужели во всей драме – одно неудачное и ничего хорошего? И да и нет – если угодно. Есть счастливые выражения, счастливые положения, как, например: Нино, застающий свою жену зарезанною; Нино, узнающий потом об истинном убийце; Нино, решающийся на смерть, и в сцене с своим наставником; есть очень удачные монологи, и особенно тот, который Нино говорит своему наставнику; но как все это не выходит органически из целого, по закону необходимости, то в наших глазах и не имеет другого значения, кроме помпы и блеску. Если хотите, у Гюго и Дюма найдется драм хуже «Уголино» и мало столь хороших: но это не похвала, а приговор… Сцена в башне голода – возмутительна, чтобы не сказать отвратительна; сцена, где откармливают детей Уголино, смешна. Из характеров всех лучше сделан и отделан Руджиеро, и Щепкин, игравший эту роль, изумлял своим искусством: он создал эту роль на сцене, от себя, независимо от автора.
Мы не будем разбирать драмы с исторической стороны{10} – это нисколько не относится к делу: поэтические характеры могут быть не верны истории, лишь были бы верны поэзии. Верность законам творчества – это главное, а остальное все второстепенное. Поэтому у нас, при разборе сочинения, первый вопрос: что это такое – поэзия или претензия на поэзию? Имена для нас ничего не значат, и чем громче имя, тем строже наш суд, потому что ложные произведения часто ходят за истинные благодаря очарованию имени, под которым они выпускаются. От этого большой вред для эстетического образования общества. Многие, увлекаясь фразами, привыкают почитать их за поэзию и делаются неспособными понимать истинную поэзию. Следовательно, тут вред истине, а когда дело идет о истине в отношении к искусству – для нас нет никаких имен: Amicus Plato, sod magis arnica Veritas![4]
